Агота Кристоф. Толстая тетрадь

Слова, обозначающие чувство, очень расплывчаты: лучше избегать их употребления и придерживаться описания предметов, людей и себя, то есть точно описывать факты.

Если автор в своем романе не описывает эмоций героев, не использует прилагательных отношения, то есть тех позитивных или негативных эпитетов, которыми мы привыкли наделять различные события, действия, столкновения характеров, то читателю приходится делать это за автора – вольно или невольно. Включаться в книгу собственными эмоциями и переживать за героев своей личной болью, тревогой и надеждой. Такой писательский прием выбрала для своего романа Агота Кристоф и использовала так талантливо, что литературные критики называют её произведение «самой безжалостной книгой минувшего столетия». Роман действительно производит очень сильное впечатление.

Каждый из нас совершает в своей жизни одну смертельную ошибку, а когда мы осознаем это, непоправимое уже случилось.

В начале Второй мировой войны мать отвозит двух мальчиков-близнецов к бабушке в маленький пограничный городок, где они имеют больше шансов выжить. Мальчики разрабатывают свою теорию выживания, которую описывают в дневнике – «толстой тетради» – и тут же применяют на практике. Эта жестокая теория защищает их не только от лишений войны, но и от тяжести человеческих отношений, сложившихся в это суровое время. Рациональная и беспощадная, как к самим мальчикам, так и ко всем остальным человеческим существам, близким и чужим, военным и гражданским, стратегия выживания оборачивается неодолимым одиночеством…

Все это ложь… Я только нафантазировал, что нас было двое, я и мой брат, чтобы вынести нестерпимое одиночество.

«Толстая тетрадь» – это трилогия. Вслед за первым романом, увидевшим свет в 1986 году и принесшим славу его автору, последовали продолжения – романы «Доказательство» и «Третья ложь». Но и в них читатель не находит однозначного ответа на вопросы: было ли мальчиков двое или один из них придумал себе другого, являются ли описанные события правдой, хотя бы в контексте самого романа, или же всё это – запутанный вымысел.

— Мне только хочется знать, пишете ли вы о том, что было в действительности, или выдумываете.
Я отвечаю ей, что пытаюсь писать, как все было в действительности, но в какой-то момент рассказ становится невыносимым именно в силу своей правдивости, и тогда приходится исправлять. Я говорю, что пытаюсь рассказывать свою жизнь, но не получается, не хватает мужества, мне слишком больно. Тогда я начинаю приукрашивать, описываю вещи не так, как они происходили, а так, как мне хотелось бы, чтобы они произошли.
Она говорит:
— Да. Бывает, что жизнь грустнее самых грустных книг.